April 26th, 2012

(no subject)

Джейн, глядя вечером на карту: мы чуть не дошли пешком до Эйфелевой башни
я: ой, в Париже же есть Эйфелева башня!


Париж странный.

Я впервые в жизни вижу город, который со мной никак не взаимодействует, и, кажется, он почти ни с кем не взаимодействует.
Не вежливое равнодушие, просто ему нужно от меня что-то другое, я на этой волне не существую.

Тут очень хорошо должно быть праздношатающимся. Ничто не потревожит тебя слишком сильно.
Очень хорошо отвезти сюда любую внутреннюю дыру и о ней забыть. О ней ничего не напомнит, а если и вытащишь что-то изнутри, оно сразу же развеется.
Жутчайшая история про Амели в Париже действительно кажется трогательной. Попробовал бы кто-нибудь рассказать такое в Норвегии.
Поэтому, кстати, Бодлер и прочие. Очень легко небрежно вытаскивать такое наружу, если оно рассыпается в тот момент, когда оказывается названо.

Совершенно не ощущается многовековой истории, как будто есть только сегодня, и всегда оно было, и не будет никакого будущего. Чуть лучше там, где вода, но все равно странно.

Почти ничем не пахнет, несмотря на количество зелени. Немного пылью, немножко Сеной. Иногда эту идиллию нарушают арабы, которые то пахнут своими громкими духами, то жарят кебабы, то еще что.

Его очень хочется рисовать, то ли пастелью, то ли всерьез маслом.
Он теплый красновато-приглушенно розовый и нежный весенне-зеленный. Поля вокруг тоже розовые, зеленые и ярко-желтые, неровно геометричны и дивно хороши в закатном свете, особенно с самолета.
Свет вообще дивно хорош, причем именно рукотворный. Не то золотистое сияние, которое рушится с неба во Флоренции, а тысячи и тысячи фонарей и светильников самых разных цветов, ореолы перетекают друг в друга.

Пожалела, что не привезла сюда какую-нибудь книжку, где действие происходит в Париже, как это сделала со Смиллой и Копенгагеном, можно было бы повторять маршруты.